Резня в кровавых прериях Брянщины

Афанасий Капроныч не просто изобрел Драндулет. Он еще научился на нем давить своих соседей. Вылетит он на всех его семи колесах за околицу – и только пух да парики в стороны разлетаются, озаряя кровавым багрянцем его шины.

Невзлюбили соседи Афанасия Капроныча. Невзлюбили. Дядя Бидоний поклялся отомстить старику за раздавленное семейство о шести головах.

И да ухватил он в руки мозолистые берданку, и пошел Афанасия стрелять. А Афанасий не дурак, он уже стреляный воробей: и немец в 41-ом в него стрелял, и японец в 45ом, и чеченец в 94-ом, и ребятишки с соседнего двора регулярно сигареты да махорку у него стреляли. А потом блевали, несчастные от омерзительного курева.

– Смотри-ка, наш идет! – заворковали старушки на парапете, – никак по душу Афанасия с берданкой намылился. Ох, не поздоровится Капронычу, испачкает он себе новые обои собственными мозгами.

– Да откуда-ж мозги у него? – встрял участковый, который вышел во двор насобирать шампиньонов к обеду тещи. – Были б мозги, раздавил бы он Бидония первым, а потом уже всех его отпрысков да жен к сатане в гости отправил!

Но доспорить они не успели – раздались вопли из окон, обрамленных резьбой да лишаями, нарочито гулкий удар топора и последовавшее чавканье и хлюпанье нагнало омерзения на всю округу. Жидкая красная струйка потекла из-за дощатого порога деда Афанасия. Навострили ухо и глазки соседи, послали гонца, проведать, кто же победил, да и проигравшего не грех узнать было бы.

Никто не хотел рисковать, поэтому запрягли на миссию сию почетную и отважную самого младшенького – пятилетнего Мусика из дома у болотца. Мусик там обитал со своей слепенькой сестренкой, и жили они лишь тем, что воровали коров и коз в соседней деревне, а потом топили в болотце. Прибыли это не приносило, зато масса удовольствия и счастливых детских криков наполняли счастьем некогда хмурую обветшалую избу.

Мусик осторожно семеня передними ногами подкрался к крыльцу с подветренной стороны – это чтобы его не почуяли враги, да и запах недалекого нужника дабы не портил праздничного впечатления от редкого в этих краях, и потому желанного, соседоубийства.

Он подкрался к скрипучей дверце и уже было нацелился прошмыгнуть в сени, да проказник-ветер сорвал его хитрые планы и дырявую кепку. Под натиском гнетущей ветреной атмосферы дверь отшатнулась по привычной траектории, и стукнула парнишку по самому по лбу, аж до затылка. Под дружный хохот зевак маленькое тело братишки повалилось оземь, да и осталось там лежать недвижимым – помер бедняга, да не от удара, а со страху, наделав предварительно в штопанные-перештопанные штанишки.

Когда смех и гам угомонились, смелый участковый взялся определить, что творится в доме Капроныча. Для этого он послал туда свою жену, верную супругу Марфу. Она сама не славилась бесстрашием да героизмом, и дабы изверг, затаившийся в избе пощадил ее, повела пред собою дочку свою да мужнину, прикрываясь ею как живым щитом. Участковый восхитился находчивостью ее, и вознес руки к Аллаху в надежде, что Бог пощадит его, и уничтожит сразу обоих дам, прожиравших всю его зарплату.

Вот и тень от навеса крыльца покрыла голову да половину полусогнутой для маскировки спины исследовательницы, и проникла в дом она, шикая на дочь, дабы та перестала постоянно чихать и кашлять, выдавая их присутствие. На пороге дочурка имела несчастье отступиться, но учуяв сырость темного и поэтому безопасного помещения, мамаша рванула туда что есть мочи, пробежавшись каблуками на манной каше по распластавшейся тушенке (то есть маленькой туше) своей с участковым дитяти.

Как только напомаженные глазки матери-героини привыкли к черно-бурой темноте, завидела она в углу сплюснутый от удара чего-то тяжелого череп Бидония. А рядом неприметно лежало и само увесистое орудие смерти старик Афанасий. Афанасий был также весь в крови, и его невозможно было узнать – настолько непривычно он смотрелся в розовых кирзовых сапогах, полосатых брюках со стрелками и белками, подаренными ему Юрием Гагарином непосредственно перед стартом, зеленая рубашка в пупырышках и кепка. Кепки, правда, не было видно, как и того, на чем она должна была быть надета. Голова Афанасия бесследно запропала, и до сих пор никто так и не смог ее найти. Между делом упомяну, что рук, туловища, и бедер старика также не обнаружили, и участковый списал все это на действие полтергейста и быстрого разложения. Погода в те дни стояла благодатная – в тени было столько же градусов, сколько в самогонном аппарате знатной старушки Гуляшичны. Да бактерии в такую погоду на редкость резвы и скорострельны, авось действительно смогли справиться со стариком за полчаса. Он ведь был уже дряхленький, да и тощий к тому же, не говоря уж о том, что своих вшей водилось предостаточно, и наверняка они тоже лепту внесли в дело загадочного изничтожения.

Но одно было ясно точно – в избушке два трупа. Точнее уже три – женушку стошнило от увиденного, и она захлебнулась, ибо не смогла в темноте добраться. Лишь пятнадцать сантиметров отделяли ее от спасительного унитаза – так ее и нашла аклимавшаяся дочка, войдя в избу и увидев маму, чьи выпученными от удушья глаза смотрели прямо в потолок, где сквозь дырку в чердаке гадил голубь на ее светлый помертвелый лик..

Целую неделю поразительная история не сходила с уст окрестных жителей, и вплоть до сентября приезжали и приезжали гости из райцентра и двух ближайших колхозов, чтобы посмотреть на побелевшие кости. "Событием года" назвала резню газета "Наш Колхозец", выходившая тиражом двадцать экземпляров – ровно по числу умеющих читать обитателей деревушки. Правда, после описываемого случая ее тираж упал на 10 процентов, ибо оба погибших входили в это скромное число грамотеев, в результате газета разорилась, а главный редактор ее был найден повешенным в стойле, напротив своей любимой лошади, которая уже успела обгрызть его голые пятки, свисающие с балки как цыпленок на бройлерной фабрике. Но вскоре все это забылось, злополучный дом сожгли, вместе со старыми газетами, вшивыми тряпками деда Афанасия и его одичавшими цыплятами. А жизнь в деревни вошла в традиционное для Междуречья русло – русло реки Ятаган, расплывшейся по весне и утопившей все село в одну тихую, и безмятежную как секс глухонемых ночь.