Глава 1

Моти сунул в руку Конану массивную серебряную чашу ванирской работы. В "Красный Сокол" ее принес бывший ее владелец, изрядно задолжавший хозяину таверны. Оный владелец сложил свою жизнь где-то на Гирканских берегах, так и не узнав о том, что чаша его стала одной из достопримечательностей самой популярной таверны Аграпура.

– За достойных противников! – провозгласил Конан, подняв наполненную вином чашу. Опорожнив ее, он указал рукой на танцовщицу и спросил: – Это что – новенькая?

– Оставь ты ее, Конан. Как ты насчет Пилы?

– Если она свободна…

– Я никогда не бываю свободной, – послышался сверху нежный голосок. Цену ты знаешь, все остальное зависит только от тебя.

– Прекрасная Пила, как всегда, любезна, – буркнул Конан и поднял чашу, приветствуя спускавшуюся по лестнице темноволосую женщину. Она была одета в алые шелковые шальвары, на высокой груди ее мерцало перламутровое ожерелье. Пышные формы выдавали в ней женщину не первой молодости.

– Я и сама удивляюсь – жеманно надула губки Пила. – Эти болваны относятся ко мне так, словно я какая-нибудь портовая шлюха.

– Успокойся, Пила. Ты стоишь большего, – усмехнулся Моти. – Но послушай, что я тебе скажу: если бы ты не назначала таких высоких цен, ты была бы куда богаче. Ты теряешь большую часть клиентов именно по этой причине.

Моти внезапно замолчал. В таверну вошли пятеро мужчин. Четверо из них были одеты в кожаные туники и штаны. На груди и руках их поблескивали стальные доспехи, на широких поясах с бронзовыми бляхами висели тяжелыми мечи и короткие дубинки.

Пятый человек был одет иначе: его шелковые одежды были расшиты золотом, золотою была и рукоять его меча. Конан решил, что перед ним стоит знатный вельможа, решивший немного поразвлечься. Ничего необычного в этом не было, и киммериец тут же успокоился.

Моти и Пила повели себя достаточно неожиданно. Пила мгновенно испарилась, прихватив с собой и прекрасную танцовщицу. Моти же извлек из-под одежд тяжелую дубину и, приставив ее к нот, дрожащею рукой налил вина себе и другу.

Судя по всему, гостей этих здесь уже знали. Конан опорожнил чашу и встал так, чтобы видеть сразу всю комнату.

– Ты что, решил вернуться к ратному делу? – вполголоса спросил он у владельца таверны Моти.

– Жизнь заставит – вернусь. Одно плохо – позабыл я все то, чему меня учили.

– Ты запишись добровольцем к Хаджару. Он и из барана воина воспитает, – улыбнулся Конан.

– Что верно, то верно. Вон он тебя как гоняет.

– Он сказал мне однажды, что за это я буду благодарен ему по гроб жизни. Впрочем, может быть, это и так. – Конан подлил себе вина. Скажи-ка мне, хозяин, неужто в твоем доме плохо со снедью? Или повара твоего черти унесли? Лошадям и тем сена дают…

В то же мгновенье в зале появилась Пила и танцовщица, что несли в руках подносы, полные всевозможных яств. Они были одеты в широкие платья, доходившие им до пят. Женщины не сводили глаз с гостей. Моти проследил за тем, как будет накрыт стол, и облегченно вздохнул.

– Можешь в этом не сомневаться, – сказал он наконец. – Если за тебя взялся сам Хаджар, значит, боги благоволят к тебе. И щедроты их кажутся мне излишними, – ты же чужеземец, Конан, верно?

– Все правильно, Моти, я здесь такой же чужеземец, как и ты. Не зря ведь говорят, что родился ты в Вендии, а матерью твоей была танцовщица. Конан внезапно почувствовал, что в скором времени здесь может произойти что-то неладное. По спине его легким паучком пробежала дрожь.

– Моя мать была величайшей танцовщицей своего времени, – ответил Моти. – Хаджар же – величайший воин. – Он посмотрел на киммерийца. Сколько тебе лет?

– Двадцать два.

– Ха. Ты одного возраста с сыном Хаджара; правда, дожил тот только до двадцати… – Может быть, Хаджару ты кажешься сыном? У него нет ни родни, ни друзей. Был только сын, да и того не стало. Говорят, что он…

Дверь распахнулась, и в комнату вошла женщина. Даже явись она в клубах пламени, большего внимания к себе она не привлекла бы. Эта высокая статная женщина явно была северянкой: об этом говорили и широко посаженные серые глаза, и веснушки на загорелом лице. Сложена была незнакомка на удивление ладно – таких форм Конану еще не доводилось видеть, – прелести девиц Мотилала казались ему теперь чем-то донельзя жалким.