Вечное движение

– "Оф… фен… бахер!" – прочел Карабукин и грохнул крышкой пианино. – Нежнее, – попросил клиент. – А мы – нежно… От винта! – Движением плеча Карабукин оттер хозяина инструмента, впрягся в ремень и скомандовал: – Взяли!

Лысый Толик на той стороне "Оффенбахера" подсел и крякнул, принимая вес. Обратно он вынырнул только на площадке у лифта. Лицо у Толика было задумчивое. – Тяжело? – сочувственно поинтересовался клиент. – Советские легче, – уклончиво ответил Толик. – Раза в полтора, – уточнил Карабукин.

Он часто дышал, облокотившись на "Оффенбахер". Они стояли на черт знает каком этаже, а грузовой лифт – на третьем. Уже месяц. – Взяли, – сказал Карабукин.

Через пару пролетов Карабукин молча лег лицом на "Оффенбахер" и лежал так, о чем-то думая, минут десять. Лысый Толик тем временем выпростался из лямки, сполз вниз по стене и протянул ноги в проход. Он посидел так, обтер рукавом поверхность головы и, обратившись в пространство, предложил покурить. Клиент торопливо поднес ему раскрытую пачку. Толик взял одну сигарету, потом, подумав, еще две. Карабукин курить не стал. – Сам играешь? – кивнув на инструмент, спросил он. – Сам, – ответил клиент. – И дочку учу.

Наступила тишина, прерываемая свистящим дыханием Толика. – На скрипке надо учить, – посоветовал Карабукин. – На баяне максимум. – Извините меня, – сказал клиент.

За полчаса грузчики спустили "Оффенбахер" еще на несколько пролетов. Они кряхтели, хрипели и обменивались короткими сигналами типа "на меня", "стой", "ты держишь?" и "назад, плять, ногу прищемил". Хозяин инструмента, как мог, мешался под ногами. Потом Толик объявил, что либо сейчас умрет, либо сейчас будет обед. Грузчики пили молоко, вдумчиво заедая его белой булкой. Глаза у них были отрешенные. Клиент, стараясь не раздражать, пережидал у "Оффенбахера". – Чего стоять просто так, – сказал Толик. – Давай лучше изобрази чего-нибудь.

Клиент, в раннем детстве раз и навсегда ударенный своей виной перед всеми, кто не выучился играть на музыкальных инструментах, вздохнул и открыл крышку. "Оффенбахер" ощерился на лестничную клетку желтыми от старости зубами.

Размяв руки, очкарик быстро пробежал правой хроматическую гамму. – Во! – сказал восхищенный Толик. – Цирк!

Клиент опустился полноватым задом на подоконник, нащупал ногой педаль и осторожно погрузился в первый аккорд. Глаза его тут же затянуло поволокой, пальцы забродили вдоль клавиатуры. – Ну-ка, стой, – приказал Карабукин. – А? – Клиент открыл глаза. – Это – что такое? – Дебюсси, – доложил клиент. – Ты это брось, – неприязненно сказал Карабукин. – То есть? – не понял клиент.

Карабукин задумчиво пожевал губами. – Ты вот что… Ты "Лунную сонату" – можешь? – Хорошо, – вздохнул пианист. – Вам – первую часть? – Да уж не вторую, – язвительно ответил Карабукин.

На звуки "Лунной" откуда-то вышла старуха, похожая на иссохшее привидение. Она прошаркала к "Оффенбахеру", положила на крышку сморщенное, средних размеров яблоко, бережно перекрестила игравшего, поклонилась в пояс грузчикам и ушла восвояси. – Вот! – нравоучительно сказал Толику Карабукин, когда соната иссякла. – Бетховен!

Глухой, между прочим, был на всю голову! А у тебя, мудилы, уши, как у слона, а что толку? – Сам ты слон, – ничуть не обидившись, сказал Толик – и, стуча несчастным "Оффенбахером" по стенкам и перилам, они поволокли его дальше. Клиент морщился от каждого удара, прижимая заработанное яблоко к пухлой груди. – Бетховен… – сипел Толик, размазанный лицом по инструменту. – Бетховен бы умер тут. На меня! Глухой, мля. Он бы ослеп! Левее! На очередной площадке, отвалившись от "Оффенбахера", они рухнули на пол. Из легких вырывались нестройные хрипы. Клиент, стоя в отдалении, опасливо заглядывал в глаза трудящимся. Ничего хорошего как для художественной интеллигенции вообще, так и для пианистов в особенности в этих глазах видно не было.

Клиент же, напротив, любил народ – любил по глубокому нравстенному убеждению, регулярно, впрочем, переходившему в первобытный ужас. В отчаянном расчете на взаимность он любил грузчиков, сантехников, шоферов, продавщиц… Гармония труда и искусства, плоти и духа грезилась ему всякий раз, когда рабочие и колхозники родной страны при случайных встречах с прекрасным не били его, не презирали за бессмысленную беглость пальцев, а, искренне удивляясь, давали немного денег на жизнь.

"Они правы в своей ненависти, – думал пианист, боясь попасть своими глазами в глаза грузчиков. – За что они должны любить меня? Почему должны так страдать во имя того, чтобы я мог наслаждаться музыкой? Что я дам им взамен? Деньги? Это так ничтожно…" – Можно, я вам сыграю? – не зная, чем замолить свою вину, осторожно предложил пианист.

Музыка взметнулась в пролет лестничной клетки. Навстречу, по прямой кишке мусоропровода, просвистело вниз что-то большое и гремучее, где-то в недосягаемом далеке достигло земли и, ударившись об нее, со звоном разлетелось на части – но ничто уже не могло помешать движению гармонических масс. С последним аккордом клиент погрузился в "Оффенбахер" по плечи – и затих. Инструмент тактично скрипнул педалью. – Наркоман, что ли? – с уважением спросил Толик. – Чего глаза-то закатил? – Погоди, – осек его озадаченный услышанным Карабукин. – Это – что было? – Шуберт, – ответил клиент, едва сдерживая слезы. – Тоже глухой? – поинтересовался Толик. – Нет, что вы! – испугался клиент. – Здоровско! – Толик так обрадовался за Шуберта, что даже встал. – А я смотрите что могу.

Он шагнул к "Оффенбахеру", одной рукой, как створку шкафа, отодвинул в сторону взволнованного клиента, обтер руки о штаны и, отсчитав нужную клавишу, старательно, безошибочно и громко отстучал собачий вальс. Каждая нота вальса живо отражалась на округлом лице хозяина инструмента, но прервать исполнение он не решился.