Заповедник

– Даже твоя любовь к словам, безумная, нездоровая, патологическая любовь – фальшива. Это – лишь попытка оправдания жизни, которую ты ведешь. А ведешь ты образ жизни знаменитого литератора, не имея для этого самых минимальных предпосылок… С твоими пороками нужно быть как минимум Хемингуэем.

– Ты хочешь написать великую книгу? Это удается одному из сотни миллионов! – Ну и что? В духовном отношении такая неудавшаяся попытка равна самой великой книге. Если хочешь, нравственно она даже выше. Поскольку исключает вознаграждение… – Это слова. Бесконечные красивые слова… Надоело…

(В разговоре с женщиной есть один болезненный момент. Ты приводишь факты, доводы, аргументы. Ты взываешь к логике и здравому смыслу. И неожиданно обнаруживаешь, что ей противен сам звук твоего голоса…)

Говорят, что евреи равнодушны к природе. Так звучит один из упреков в адрес еврейской нации. Своей, мол, природы, у евреев нет, а к чужой они равнодушны. Что ж, может быть и так. Очевидно, во мне сказывается примесь еврейской крови.

Я думаю, любовь к березам торжествует за счет любви к человеку. И развивается, как суррогат патриотизма.

Пруды, речка знаменитая, а база – на солнцепеке. Правда, есть номера с душевыми кабинами… Изредка – горячая вода…

Слова громоздились неосязаемые, как тень от пустой бутылки…

Жить невозможно. Надо либо жить, либо писать.

Во что ты превратил свою жену? Она была простодушной, кокетливой, любила веселиться. Ты сделал ее ревнивой, подозрительной и нервной. Ее неизменная фраза: "Что ты хочешь этим сказать" – памятник твоей изворотливости…

– Вы спали? – поинтересовалась Галина.

Я горячо возразил.

Я давно заметил, что на этот вопрос люди реагируют с излишней горячностью. Задайте человеку вопрос: "Бывают ли у тебя запои?" – и человек спокойно ответит – нет. А может быть охотно согласится. Зато вопрос "Ты спал?" большинство переживает чуть ли не как оскорбление. Как попытку уличить человека в злодействе…

А Ренессансом звали лошадь Дон Кихота. Который тоже ни при чем! И я тут, очевидно, не при чем!.. – Успокойтесь, – прошептала Марианна. – какой вы нервный… Я только спросила: "За что вы любите Пушкина?.." – Любить публично – скотство! – заорал я. – Есть особый термин в сексопаталогии…

Я разыскал хранительницу музея и представился ей. Виктории Альбертовне можно было дать лет сорок. Длинная юбка с воланами, обесцвеченный локоны, интальо, зонтик – претенциозная картинка Бенуа. Этот стиль вымирающего провинциального дворянства здесь явно и умышленно культивировался. В каждом из местных научных работников заявляла о себе его характерная черточка. Кто-то стягивал на груди фантастических размеров цыганскую шаль. У кого-то болталась за плечами изысканная соломенная шляпа. Кому-то достался нелепый веер из перьев.

Все служители пушкинского культа были на удивление ревнивы. Пушкин был их коллективной собственностью, их обожаемым возлюбленным, их нежно любимым детищем. Всякое посягательство на эту личную святыню их раздражало. Они спешили убедиться в моем невежестве, цинизме и корыстолюбии. – Зачем вы приехали? – спросила хранительница. – За длинным рублем, – говорю.

В первый же день его лишила невинности коридорная гостинницы "Сокол". Ему повезло. Она была старая и чуткая. Угостила юниора вином "Алабашлы". Шептала ему, заплаканному, пьяному, влюбленному: – Гляди-ка, маленький, а сильный…

Он решил стать беллестристом. Прочитал двенадцать современных книг. Убедился, что может писать не хуже.

Произведение заканчивалось так: " – Главное – быть человеком, Шурка, – сказал Лукьяныч и зашагал прочь".

Шурка долго, долго глядел ему вслед…"

От цензуры их защищала надежная броня литературной вторичности. Они звучали убедительно, как цитаты. Наиболее яркими в них были стилистические погрешности и опечатки:

"… Я – писатель, блин, типа Чэхова. Чэхов был абсолютно прав. Рассказ можно написать о чем угодно… Перед хирургом нравственная, блин, дилемма".

В Ленинграде к его сочинениям отнеслись прохладно. Стереотипы здесь были повыше. Полная бездарность уже не оплачивалась. Талант настораживал. Гениальность порождала ужас. Наиболее рентабельными казались – "явные литературные способности".

Стал водить экскурсии. Причем, водил неплохо. Главным его козырем была доверительная интимность.