Первотроп

Архип улыбался, в рост тянулся на песке. Закидывал ладони за лохматую голову и смеялся, глядя в текучее небо:

– Заберем! Гуртом к окияну станем кочевать!..

Приходила к ним мать. Ладная, во всем здоровая, была сердита на мужа:

– Лежень ты. Лежень и есть. Я со свету до сна по хозяйству, мальцы вертятся, за подол тяготят. А эти два выродня лясы тут точат! Ты Маньке ботало приладил? Теперь сам подь отыщи ее. Вона – в тайгу уперлась. Курье гряды начисто стоптало, а ты когда мне божился за плетень приняться? Дома половицы уж козлом стоят, Петрушка нос на них расквасил. Когда ж дурь твоя остепенится?

Прошка, чуя, что не взыскав с отца, мать возьмется за него, задковал, задковал, да и затихал за плоскодонкой.

– Встанешь ты, ирод?! – мать, ляснув себя в бессилье по бокам, поворачивалась и уходила, все грозясь и крича:

– Утоплюсь! Лежень! Чтоб ты врос в тот берег!.. – и несла, несла брань и свой тяжкий бабий крест.

В Архипе ж оставалось последнее – "в берег ты врос". Точно ведь – врос. И бередило это душу.

Иногда ночами, дождавшись Архипа с растреклятой реки, жена затевала с ним игру, а всед за ней и разговор. Часто поминала последнюю весть с их бывшего становища, которую осенью по чернотропу занес им прохожий охотник. И она все твердила Архипу:

– Вона на Анмандыкане, на нашем стане брошеном, Щербаков-то факторию выставил. С нашего барака почал, с того, что ты рубил. Зря мы уехали. Теперь там люди, торг…

На это Архип отвечать обучился:

– Ну так что ж, что фактория? И форт поставят. Кому брести да первый сруб выводить, а кому в том отстроенном жить да торг чинить…

В этот день Архип в дом вернулся только к вечеру. Знал, что залебези мужик, повинись – совсем запилит баба. И он всегда с маху садился за стол и ударял кулаком по столешнице:

– Вечерю давай!

Покорно несла. Водружала чугунок со щами, торопилась за квасом…

Поев, Архип забывал о размолвке и окликал жену по-доброму:

– Поди-к сюда. Присядь тут, Настена.

Утерев подолом руки, жена с ним садилась на лавку.

– Настюшка, я что все думаю… Пора нам отсюдова…

Понурив голову, чувствуя в груди набрякающий ком, слушала она про дурной окиян. Потом плакала, упав головой на пошрамленные мужнины руки. Всхватывалась и снова садилась, льнула, ластилась к покатому плечу:

– Ну на что, к чему, Архипушка? Ведь обжились, все вроде есть…

С досадой оторвав от жены нагретое плечо, Архип подымался, уходил. Хлопнув плаховой дверью, опять устремлялся к реке.

"Не понять ей. Невдомек это бабе…"

Опять он тревожил себя, ловя блестки неуемного скольжения реки, подлунного теченья облаков. Над заимкой тянули гуси, плыли к окияну корчи, и – слезою промочить бы постылое засиженое место…